....... ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ: «СОСЕДИ»
Анастасия Федоровна Саунова кличет себя не иначе как Вековой Бабой. Всю свою жизнь она прожила в деревне Щеплево в Ельнинском районе, что в Смоленской области. Здесь Настасья еще «девкой незамужней» танцевала в клубе – простой избе, оставшейся от раскулаченных односельчан. Потом случилась война: страшный Ельнинский выступ, где за считанные дни погибло 400 тысяч солдат, здесь же – наполненная деревенской мудростью баба Настя отправится на гору, где под кривыми крестами ее много лет ожидают родные.

ЛЕСА ВСЕ ПОМНЯТ

Красная «Нива» подпрыгивает на ухабинах по разбитой колее от трактора. Тут и там проглядывают красно-ржавые прошлогодние листья, сквозь выжженную землю пробиваются белоснежные бутоны первоцветов. Поля остаются в безграничной власти борщевика, чьи иссохшие двухметровые стебли плотным кольцом обступают дорогу. Дождь пройдет, и болотистая местность впитает в себя всю влагу, не даст к деревням ни пройти, ни проехать.

Ельнинский выступ – место боевой славы и ожесточённых боёв. Еще в жарком июле 41-го года 10-я танковая дивизия вермахта вошла в Смоленскую область. Деревня Строина, куда мы едем, стояла на пути вражеских войск. Подчиняясь самоубийственным приказам советского руководства, освободить ее попытались уже 30 августа. Гибли тысячами.

- Три дня ее не могли взять, - прикрикивает командир поискового отряда «Серп и молот» Сергей Авраменко. – Больше всего досталось жителям: тут были очень тяжелые бои, и каждый год мы "поднимаем" бойцов. Каждый год находим безымянные тела, именных же передаем в Тамбовскую область, в Воронежскую, на Урал. И по Ельне везде так. Потери за неделю боев только с нашей стороны – 200 тысяч солдат [по всему Ельнинскому району - прим. ред]. Но ты же понимаешь, что это только официальные данные?

Мотор рычит, повизгивает, будто бы улавливает напряжённый разговор. Поисковая вахта началась. Сергей - бывший военный, и уже 11 лет "поднимает" тела бойцов, погибших в Великую Отечественную войну. Он знает эти места как свои пять пальцев. Суровый взгляд голубых глаз провожает полуразрушенные дома, заросшие соломенной травой поля и обугленные после весенних пожаров березы. Колея болотистой дороги подсохла, и Сергей, собрав небольшую команду, уже может добраться до забытых деревень с живущими там двумя-тремя стариками. Если они пережили эту зиму...
- У меня четыре прадеда и бабушка с дедушкой остались там, на войне, - громко говорит Сергей, пытаясь заглушить гул мотора. – Это дело принципа, понимаешь? Первоисточники – самое ценное, а сейчас как многие работают? Кто-то что-то написал – и все подхватили: не проверяют информацию, не ищут подробности. Главное - репосты и лайки. Так нашу историю чуть не переписали. А я не хочу этого! Это слава Богу, что наши знамя повесили в Берлине, а так бы войну "выиграли" американцы. А как же наши погибшие на войне предки?
Первые серьезные потери были как раз на окраине деревни Лявонова, как ее называет баба Настя, там до войны было 70 домов. Отдали приказ – отбить. Солдаты выбрали минимальное препятствие – леса, чтобы быстро добраться до крайних хат. Цепочкой шли бойцы. Цепочкой умирали.

- Они все так и лежат – метров через 10 друг от друга, под землей в 10-15 сантиметрах. После войны этих солдат местные и видели, то есть мимо них ходили, техника ездила. Они на хрен никому не нужны были, - горячо рассказывает Сергей. - Я тут читал донесения, последние гансовские. Они такие были *** [гомосексуалисты, – прим. ред.] хитрые. Подпускали наших солдат на максимально близкое расстояние до немецких замаскированных позиций, и наши нихрена не видели, что там гансы. Медленно начинали двигаться к деревне – ведь вроде тишина, и никого нет, – а когда уже плотничком становились, тогда уже немцы открывали огонь – как в тире по мишеням. Все этот лес меня не отпускает. Вроде уже всех бойцов "поднимешь", а потом снова едешь – и опять "поднимаешь". И вот сейчас у меня такое предчувствие, что все равно есть там солдаты.

Тела так и оставались лежать: посреди полей, на окраине, во рвах, канавах... Местные боялись их. Война закончилась, но, бывало, пойдешь за грибами и ягодами в лес – да наткнешься то на мину, то на забытый снаряд, то на убитых солдатиков. Их, к слову, во время войны минировали немцы. Захочешь тело предать земле, поднимешь его за разодранную гимнастерку, а под ним – граната.

Председатель же колхоза после 45-го и вовсе дал негласное распоряжение – засеять места ожесточенных боев хвойными деревьями. Корневище сосны мощное - все в землю заберет, а кости по поверхности растаскает. Никто не узнает сколько… Никто не найдет медальонов…

- Тут даже в центре деревни есть могилы, представляешь? Возле домов. Чтобы далеко не носить, хоронили возле крыльца, - вклинивается в разговор поисковик Юрий, внимательно вглядываясь в торчащую из-под обломков буржуйку.

- Убили около дома - так и оставили. А куда его нести? Мясорубка тут была в 41 году, - заключает Сергей, в последний раз проверяя оборудование. - Я пойду в лес – туда, где мы в прошлом году бойцов поднимали.


Даже сейчас, спустя 78 лет после ельнинской трагедии, события тех дней практически не привлекают внимание массмедиа, о них редко услышишь по телевизору. Есть ощущение, что вся эта тема будто бы пропитана комплексом вины за допущенные фатальные просчеты в первые тяжелые месяцы войны. Нет тут даже досок памяти. Единственный недостроенный мемориал заботливые старожилы все еще осыпают гвоздиками ко Дню Победы. Хвойные леса помнят, как любой ценой о тех днях старались не вспоминать.
ДЕРЕВНЯ СТРОЙНЯ: ДЕД ТОЛЯ И ТРИ КОШКИ

- Может мы доживем до дороги? – насмешливо спрашивает дед Толя, оголяя беззубый рот.

Анатолий Исакович Бизюков остался последним жителем деревни Строина. Нет здесь ни указательного знака, ни нормальной дороги, по которой можно сюда добраться. В деревню не приезжает продуктовая лавка, не доходит почтальон. Все приходится делать самому, а ведь на носу у деда Толи скоро уже девятый десяток.

Лет пятьдесят назад моложавый Анатолий Исакович приехал в деревню из Смоленска вслед за своей супругой. Тут было все. Огромный колхоз «Искра», что неподалеку от Леонова, обеспечивал работой. Там же находились и медпункт, магазин, школа, клуб. За речкой детишки пасли коров, овец. Побегают, сдадут своих подопечных на дойку – и в поля. Молодые ростки ржи ценились на вес золота: пособирают колоски в футболку – и на сковородку. Деликатес!

Ветер поднимает оторванный шифер у застывших во времени домов. Тот стучит, шумит, но отрываться никак не хочет, привлекая лишь внимание черно-белого кота Василия. Кот поводит ухом, прищуривает глаз и снова бежит к хозяину под ноги, а дед Толя все продолжает свой рассказ:
- Только я приезжий остался. За эту зиму трое у нас умерло... Не пережили. Моей будет 17 мая палгода, а Наташка-москвичка умерла последняя, не знаю, когда ей будет палгода. Вот три кошки есть, петух да шесть куриц. Дороги тут никакой нет, все тракторами поразбили. Никто не глядить, никому не надо это. Место же хорошее. Летом тут отдыхать – милое дело. Вон там москвич купил крайний дом, а вот ужо будет ён приезжать. У меня вон есть транспорт, - дед Толя кивает в сторону старенького трактора, - езжу до Леонова, а там уже на машине куда надо, в магазин. Вот сейчас собираюсь в Смоленск, надо жене памятник заказать, оградку. А иначе не проехать. Вот так и живем, что тут хорошего?

Дед Толя угощает холодным кленовым соком. Сейчас и угостить некого. А раньше, раньше все по-другому было. Ну а что в городе? Тут и на завалинке посидеть можно, поковыряться в огороде. Да и пчелы есть, медок на зиму собирать можно. Ноги, правда, болять и спина болить... Тут же дети войны жили – все время только и делали, что работали. А сейчас не хочет молодежь ничего делать.

Вон сыну деда Толи уже за пятьдесят, а он толком и не работал. Старик сердится, стучит ногой по завалинке, пугает бабочек на радость коту Ваське.

Воздух тут хороший, это еще вишня не зацвела, листочки толком не распустила, а так, по лету, можно опьянеть от душистого запаха. А в городе – что для пенсионеров? Правда, ноги болять и спина болить. А вот в городе только – что?

- Вон есть страны, где есть нефть. Им вон сразу с рождения начисления идуть. А у нас наоборот. Обувають у лапти. Жили хорошо, сделали еще лучше, - задумчиво проговаривает дед Толя, скалясь на весеннее солнце. - Жить можно, конечно. Пенсию получаем, только вот какую? Кто работал, тот хоть трохи получаеть, а кто не работал... А все наоборот сейчас идет. Реформа эта пенсионная. Когда они что будуть получать? Какое сейчас там отчисление? Как это происходить, не знаю. Тут хоть на завалинке, а там будешь сидеть на лавочке или на балконе. Вот и вся жизнь пенсионера.

А что тут хорошего? Ничего. Люди мрут, молодежи нет. Ничего нет. К слову, от Смоленска до деревни дедушки – километров 80, не так уж и много. В советские годы Ельнинский район был одним из передовых по производству молока, зерновых, картошки. Сейчас же здесь – только частные лесозаводчики и недавно вернувшаяся в город воинская часть. Гвардейская.

— Вот начнись заваруха какая – так мы помрем с голоду, если там перекроють продукты, что мы покупаем. Скажуть там границей: "Хорош!" И все… А своего у нас, считай, нету. Сколько пройдешь вот тут вот - колхоза нету. Ну вот едешь 20-30 километров – ни одного стада коров. Не хочет держать молодежь, да и зачем? Все могут купить в магазине. Тут же надо работать, коров пасти, доить, кормить, траву косить... А молочко ихнее пьем, заграничное…


Дед Толя мечтает, что однажды приедет в Строину человека три, главное, чтобы рукастые были, молодые. Вот тогда местные чиновники и дорогу могут построить до деревни, а так… Какое им дело до одинокого пенсионера? Тогда и свет в соседних хатах зажегся бы, шифер перестал стучать по крыше и пугать кота Ваську. Детишки бы бегали на речку – тут и грибы, и ягоды, и в поле колоски, их после зажарить можно. Деликатес! А так нет никому дела до этих мест, не прельщает молодых пьянящий воздух расцветающей вишни.

Смоленская область сейчас – глубоко дотационный и, что называется, депрессивный регион. Экономика так и не оправилась от шока девяностых, а на место закрытых предприятий пришел только «Мираторг» - агропромышленный гигант, засеивающий кукурузой поля мертвых колхозов и отказывающийся брать на работу местных. Люди уезжают не только из деревень, но и из райцентров, да и из областного центра – до Москвы тут 4 часа на электричке, на машине – и того меньше.

Поисковики только вот все рыщут в лесах, бойцов подымают. Леса помнят, как в 42-м году полыхали деревни. Как собрали стариков, детей и женщин в подкошенный сарай на окраине. Набилось в него столько людей, что дышать невозможно было. Обложили немцы его соломой, которые местные только-только в стога насобирали. И поджечь хотели. Помнят, как посреди молитвы открылась дверь и как вывели двух самых крепких девок. Дали им в руки веревки и повели в лес. Как кричала мать, думая, что ее дочку повесят и ее бледное тело еще несколько дней будет висеть на крепком суку раскидистого дерева перед дорогой. И никто из местных больше не будет помогать партизанам. А крики матери эхом разнесутся по ветвям и растворятся в глуши, будто бы ничего и не было.

Молитву услышали. Девки вернулись. Вот только вся деревня полыхала, от 55 домов остались только печки, буржуйки и задавленный танком 11-летний соседский мальчишка – он не успел в леса уйти. Его так и похоронили на окраине у того же раскидистого дерева, что возле дороги.

- Мы все такие в деревнях остались. Никому не нужные, забытые. Живем по одному. Ну, ладно. А вы пофотографируйте, если надобна. Тут места красивые – и грибы, и ягоды есть, и речушка вон там за опушкой. И в Строгино съездите, там Нинка живеть. Она места хорошо знает…
ДЕРЕВНЯ СТРОГИНО: ОТГОЛОСКИ ПРОШЛОГО

Деревня встречает нас пустыми хатами, не тронутыми мародерами и дачниками. Жутко от того, что в них осталось всё, как было еще при живых хозяевах, вплоть до магнитов с «Рамштайном»на холодильниках. Такой дом тут не один и не два – и в каждом чья-то история. Вот газета времен Андропова, а вот чайник на печной плите и несъеденные соленья...

Нина Ивановна сразу подходит к незнакомой машине, останавливается и наблюдает. Бабушка кокетливо поправляет платок, отворачиваясь от камер.

- Раньше… А раньше все деревни были большие, сейчас все пустые, так, кое-кто только остался. Живем мы, - машет рукой. - существуем. Доживаем. А что тут молодежи делать? Нет никого. Все уезжают, где работа есть. А тут что? Пенсионеры еще как-то тянут деревню. А я сама куда поеду? Куда мне теперь ехать? Не, никуда не собираюсь, мы тут у двоих и живем. И все…

Продуктовая лавка доезжает только до Леонова, а дальше 80-летняя Нина садится на велосипед и, если дорога позволяет, потихонечку-потихонечку еще километра четыре проезжает. Лет тридцать назад тут человек 200 было. Вымерли. И деревню с собой забрали, а Нина Ивановна так... отголосок прошлого. Что тут сказать?

— Вот там колодец старый, все старое. И мы старые, — говорит Нина Ивановна и рукой машет в сторону от дороги. - И тут были фермы, и там тоже были фермы. И овцы были, и коровы были, и лошади были - все были. Я вот не знаю, откуда сейчас столько колбас? Из чего их делают? Раньше столько было в колхозах скота, свиней, коров, телят в каждом колхозе, а колбас не было. А сейчас приходи в Ельню, там любые выбирай. Мне даже смешно становится. Химия. Вы лучше к Вековой Бабе съездите, она тута всю жизнь прожила. Она все помнить, только вот голова не варить. А так помнить все.

Еще буквально несколько лет – и эти дороги будут изрыты кабанами, расплодившимися здесь в огромных количествах. Дома окончательно зарастут бурьяном, и лишь редкие охотники будут рассказывать друзьям о заповедных местах с непуганой живностью. А время и лес окончательно заберут в себя умерших в одиночестве стариков и сотни тысяч убитых по глупости командиров.
ДЕРЕВНЯ ЩЕПЛЕВО: ВЕКОВАЯ БАБА

На небольших холмах высокие стройные сосны корнями растаскивали кости погибших, забирая их с собой в землю. Болотистая местность все впитывает: и дождь, и кровь, и пот. Вековая Баба все помнить. Помнить, как тут же засевали поля по изуродованным, скрюченным телам, помнить, как батька долго молчал, когда возвращался с посевной. Сидел и никому не говорил ни слова, а матка ему горилки все подливала. Баба Настя все помнить, только вот голова уже не варить. А что ж? Век уже.

Облезлый пес, коричный, с подранным гноящимся боком виляет хвостом. Хриплый лай разносится на всю округу. Неожиданно останавливается, смотрит прямо в глаза и отходит поближе к дому: мол, заходи, не тушуйся, а то к Вековой Бабе никто не приходит, никому она не нужна. Заходи-заходи!

Добротный деревянный дом стоит на самой окраине деревни. Точнее, это сейчас тут окраина, а раньше хаты в два ряда стояли.

Вековая баба Настя держится рукой за спину – так без клюки-палки ловчее ходить по хате, пропитанной сыростью и запахом помойного ведра. Сидит у окошка, смотрит в него, как в телевизор, то на разбитый сарай, то на гниющего пса с глазами-бусинками и разноцветных бабочек. Баба Настя не любит вспоминать о прошлом.

Зачем вспоминать о войне? Тогда Настасье не было и 16 лет, «девкой незамужней» была. Немцы все забирали: и коров, и овец, и свиней. Ни крошки не оставляли.

- Немцы пришли к нам, хозяйничали тута, а теперь друзья стали, - тихо шепчет мудрая баба Настя. - Все забрали, они хозяины тут были. Колхоза не было уже, все разышлись - кто на фронт, а кто просто сбежал. Осталися старики да дети. Как сейчас есть хозяева, и тогда немцы были хозяины такие ж.

Старуха не понимает, отчего вокруг все так, вернее, понимает по-своему. Нет для нее разницы между тем, что было тогда, и тем, что стало теперь. Всё уничтожено. Совсем не хочет она говорить и о том, что происходит за пределами ее деревни – не потому, что не знает, а потому, что неинтересно. Если верить Википедии, единственным жителем Щеплева она была еще в 2007-м году.

Баба Настя сердится, поджимает губы. Не понимает Вековая, как после такого дружить с немцами можно. Баба ведь все помнить. Помнить, как стояла на разодранных коленках, а немец наганом в висок тыкал и кричал: «Партизан!». Помнить мертвенно-бледное лицо матки, и как сердце об грудную клетку пулеметной очередью: «тра-та-та, тра-та-та». Ему только нажать на курок – и все, капут. А потом матка в ноги кланялась, 16-летнюю Настасью отпустили.

Хаты горели, а в полях обгоревшие солдатики лежали. Зиму 42-го встретили в землянках. А потом Хозяина встретила, он тогда с войны без ноги вернулся. Партизаном был. Отстроил заново хату, вот сейчас она здесь и доживает.

- Я свое уже отжила, отработала. Мне теперь вон – на горку на кладбище к Хозяину, - говорит баба Настя, щурясь от слепящего солнца, по вековым морщинам стекают слезы. - Осталися только куры - шесть штук - да петух. Не убиваю, не могу их порезать, только топором отсекаю голову, а резать не могу. Тяжко. Как хочешь, так и живи, а не хочешь - помирай.
А какая жизнь дальше была? Работали. Бригадир пошлет на работу, ты и идешь. Так баба Настя 40 лет до самой пенсии дояркой на ферме проработала. Тогда председатель колхоза был, бригадир колхоза был. А теперь нет никого. И тут вот хата брата стояла. Он помер тоже, и женка, и двое детей - все померли. Никого не осталось.
Раньше дети приезжали, с огородом помогали: косили, гребли и все делали. А теперь по болотистой дороге целый километр приходится сумки нести с продуктами: тут трактора, продуктовая лавка и скорая не проедут. Никто не глядить. Никому это не нужно. А баба, а что баба? А баба достанет пакет с похоронными вещами, стряхнет пыль с платка – и обратно на полку, где лежат документы ветерана войны. Никто внимания не обратит на Вековую Бабу: ни чиновники, ни администрация, обещавшие дороги сделать. Может, только облезлый пес с разорванным боком и глазами-бусинками заскулит, да и то если весну переживет.

Говоря с ней, понимаю, что баба Настя еле сдерживает слезы, особенно вспоминая своего Хозяина. Каждое слово пробуждает в ней живую неостывшую боль. Молчать с ней – еще тяжелее. Чем ей поможешь? Привести в порядок дорогу к дому, починить изгородь? А нужно ли ей это?

«Я просто никому не нужна», - начинает она бубнить себе под нос, а мне не остается ничего другого, кроме как оставить её в покое, наедине с облезлым псом с глазами-бусинками.

Холодное весеннее солнце садится за вершины деревьев, над которыми уже кружат первые птицы. Звенящая тишина: кажется, остановись – и можно раствориться в ней. Но водитель поторапливает, не доверяя собственной памяти и навигатору, – нужно успеть выскочить на дорогу засветло.

Буквально пару недель – и все вокруг здесь нальется цветом и жизнью. Дикие звери не боясь пройдут по деревенским улочкам, выискивая в брошенных домах чем поживиться. Незваный гость этих мест – борщевик еще сильнее разнесет свое семя по заброшенным полям, чтобы устроить настоящую конкуренцию хвойному лесу – через такой забор поди еще проберись. Двадцать-тридцать лет – и эти дома придется искать, продираясь сквозь заросли. Еще столько же – и опознать это место можно будет только по старым картам и редким воспоминаниям.
Made on
Tilda