«САД С ЗОЛОТЫМИ ЯБЛОКАМИ»

ЗОЛОТОЙ КАБАН

- Ау!

Извилистая асфальтовая дорога уверенно ведет в сторону некогда процветавшего хутора Кабанова Брянской области. Неожиданно, всего в паре метров от населенного пункта, она обрывается, превращаясь в песчаное подобие проезжей части, с обеих сторон усыпанное цветущими яблонями и робко выглядывающими из-за них домами.

- Ау!!!

Плохеньких хат здесь мало – ждёшь, что с минуты на минуту из-за поворота выбегут юные казаки и разбойники, только-только отобедавшие бабушкиным борщом. Но ни через минуту, ни даже через две никто не показывается, оставляя нас наедине с незримой хозяйкой деревни. Тишина такая, словно вся Кабановка погрузилась в послеобеденный сон. И, только заглядывая в окна, понимаешь, что массовый тихий час длится здесь уже не один год.

Боясь раствориться в безмолвии, вновь наудачу кричу: «Ау!» В ответ – взволнованное эхо и торопливые шаги. Сегодня удача оказалась на нашей стороне
- Детки! Как вас ко мне занесло? – окликает нас звонкий голос. - Ой! Так заходите ко мне в гости скорее! Давайте чайку попьём! У меня и кофей тоже имеется! Я вам сейчас всё-всё про Кабановку мою расскажу!

То, что нам посчастливилось встретить не просто дачницу, а коренную жительницу, стало понятно сразу. Уже буквально через полчаса мы знали о жизни Ларисы Фёдоровны практически всё.

«Этой деревне под 300 лет уже. А основал ее беглый казак Иван Денисович Кабанов - мой предок, между прочим!» – гордо подчёркивает прямой потомок основателя.
Дом разрумянившейся от волнения и работы в огороде пенсионерки – настоящий музей: с порога гостей встречают десятки черно-белых портретов, накрытая кружевными салфетками мебель и русская добротная печь. Прикладываю к ней ладонь – тёплая.

Смысл жизни Ларисы Федоровны сейчас – её внуки, для которых она и бережёт это богатство. Именно на печи любит спать её «малышня», приезжая на лето с далёкой Камчатки и из Ленинграда – женщина до сих пор величает Северную столицу именно так. Лариса Фёдоровна ждёт внуков ещё только через месяц, но на плюшевых игрушках и детских перинах уже ни пылинки.
«Деревня ведь по нашей фамилии Кабановкой и называется. Потом сын Ивана Федор со своей женой Дарьей тоже тут поселились, и стало в Кабановке две семьи. Вместе они основали большое имение и стали брать сюда батраков. И жили здесь прям хорошо! Хозяйство процветало, батрачили все… Ну как батрачили, если моя бабушка Дарья вместе с ними рожь жала в поле?»

Лариса Фёдоровна замедлилась, то и дело поглядывая на семейные фотографии, словно ожидая одобрения. Чувствуется, что заученную на зубок историю она рассказывала уже много раз, вновь и вновь переживая «наступление революции» как личную трагедию:

«Деда Федора и бабу Дарью кулаками признали и забрали. Прям с поля. Расстреляли в Трубчевском лесу. Вообще многих Кабановых расстреляли, а выживших на Камчатку сослали. Остался только отец мой, покойник, Федор Федорович. И то потому, что он тогда еще мальцом был».
По преданию, на местном кладбище даже стоял огромный позолоченный кабан – памятник основателю поселения. Не укладывается в голове, как подобная архаика могла существовать тогда, в 19-м веке, в глубокой русской глуши по соседству со старинными храмами. Естественно, в жерновах революции он пал одним из первых. Рассказывая о погибших предках, Лариса Фёдоровна то и дело добавляет, что «их так и возят на чёрном воронке», как бы пытаясь словами, проговаривая их, исправить непоправимое. Когда же речь заходит об отце, ненависть и страх в её голосе резко сменяются неподдельной девичьей гордостью.

«Но и его с хаты выгнали, земли позабирали, богатства позабирали... А он всё равно справился! И как вырос, женился – на дочке батрака! Представляете? А потом и мы родились. Ох и долго еще нас коммунисты «кулацким отродьем» кликали…»
История прерывается. Закипел старенький чайник: «Тьюиииии!» Пара ловких движений – и на подносе оказываются маленькие чашки в цветочек с ароматным чаем и «кофеем». Вслед за скрывшейся в яблоневом цвету хозяйкой выходим в сад – пожалуй, самое живое место во всей деревне. Садимся пить чай и буквально растворяемся в окружающем благолепии.

Если и вправду существовал сад с золотыми яблоками – выглядеть он должен был примерно так. Закрываешь глаза и представляешь, что буквально сто лет назад тут не прекращалась кипучая жизнь. В господском саду, как всегда, многолюдно: батраки сбежались с полей посмотреть на только-только взошедшие лилии – их Кабан привёз аж из-за границы. Вдоволь налюбовавшись диковинкой, работяги по привычке стягиваются к барскому столу. Здесь самовар никогда не бывает холодным, а хозяева безразличными.
«При Кабанах батраки хорошо жили, богато. Помню, когда я маленькая была, еще теми, старыми деньгами – керенками – печку топили в войну. А коммунисты уже всё разорили: колхозы эти пьянчуги стали делать. Помню я тех бригадиров – всё пропили, всю Россию пропили. А на нас, детей, гонения устраивали…»
Ловлю себя на мысли, что воспоминания о страшных событиях, о которых говорит Лариса Фёдоровна, выходят из неё легко, без тяжести, пусть и со слезами на глазах. Обида, именно обида – не злость - на людей, которые, по сути, предали её семью – ведь это те же самые батраки и сожгли родовое имение Кабана. Они же – приезжали на чёрном воронке. И именно с ними рядом последняя из рода, так и не покинувшая отчий дом, прожила всё детство и отрочество. А потом наступила война.

Её отца, вчерашнего «кулака», забрали как врага народа на передовую, а он возьми и дойди до Берлина. Четыре Ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу» – вернулся раненый, зато героем.

«Только в 39 лет батька умер, и мы остались сиротами. Мать одна, нас четверо, поднимала как могла. Вот поэтому я не бросаю свою Кабановку и огородик мамин – он мне до сих пор дорог, как реликвия…», - вспоминает Лариса Фёдоровна, утирая бесконечные слёзы расшитой крестиком салфеткой.
Без рассказов о прошлом нас вмиг окутывает всепоглощающая тишина. Она давит всё сильнее и сильнее. Скрыть её уже не могут ни безумно жужжащие пчёлы, ни вопящие от одиночества весенние птицы, еще не успевшие завести потомство. Неспешно высушив лицо, женщина возвращается в огород – надо полоть клубнику. Совсем скоро, всего через месяц, к ней приедут внуки, нужно успеть всё подготовить «как надо». И тогда в саду вновь прозвучит неподдельная история Кабановки.
МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО

По дороге к тихому пригорку осматриваем не менее тихую деревню. Пустой дом. Еще один. Остатки деревянных стен. Не то постамент, не то остов печки. Вдруг в глаза бросается ярко-красное пятно - на одном из облезлых заборов распустились пластиковые цветы-светофоры: красные, желтые крышечки колы и какой-то неведомой местной газировки с бутонами грязно-прозрачного цвета. Острые лепестки то и дело норовят уколоть невзрачные первые побеги яблонь.
Приоткрытая дверь одного из опустевших домов выглядит как немое приглашение на экскурсию в прошлое. Здесь почти не осталось вещей, поэтому покрытый пылью стол сразу же привлекает внимание. Из-под газеты, вещающей о смерти Андропова, на нас внимательно смотрят глаза бывших владельцев дома. Кто эти люди - вчерашние «кулаки» или закоренелые коммунисты? Почему они или их потомки, уезжая, не забрали семейные фотокарточки?

Стараясь нигде не задерживаться, спотыкаемся об очередной полуразрушенный двор. Некогда богатую избу уже не защищает забор, от него остались только скрипучие дубовые ворота на кирпичных колоннах. Они намертво впились в землю бетонными когтями, чтобы верно служить людям не один десяток лет.
Неожиданно мы чувствуем, что навсегда успокоенное место как будто наблюдает за нами, заставляя оборачиваться и всматриваться в шорохи. Чужой пристальный взгляд – из-за аккуратного забора нас рассматривают весёлые глаза худощавого пенсионера. Убедившись, что незнакомцы не мираж, захмелевший то ли от чистого воздуха, то ли от горилки, мужчина зашагал в нашу сторону солдатской походкой. Шаг – стряхивает пыль с камуфляжных штанов. Второй – поправляет грязно-зелёную кепку. Третий – утирает мозолистой ладонью пот. Всё, теперь он готов рассказать свою правду.

«Живут здесь - именно прописаны - 3 человека. И живёт наша троица скромно, но достойно. У меня, видите, есть огородец, куры, собака, два кота и кошка. С ними и общаюсь. Летом дачники наведываются еще, но я уже отвык от людей – со зверьём оно привычнее общаться, - охрипшим, почти мычащим голосом выдал нам Виктор Иванович, неустанно приглаживая карман выцветшей футболки.

За всё время разговора наш внезапный собеседник так и не смог сказать что-то связное о прожитой жизни. Такое ощущение, что прошлое уже не сильно интересует его. Вернее – он уже точно не сможет объяснить ни нам, ни даже себе, как и почему «это» произошло с его деревней и зачем он остался здесь.

– И знаете, что я вам скажу? Убили нашу Кабановку, убили… Тут лепота такая, но кто ж сюда поедет, если нет, кроме лепоты этой, ничего? Проблем – уйма! С водой с этой даже. Мы ж воду-то берем со скважины, а тут её целый месяц не было – мотор сгорел, так в соседней деревне за 7 километров воду брать приходилось, накормить-напоить ведь всех надо: у меня же куры, собака, два кота и кошка. А-а-а-ай, убили нашу…»
От горьких рассуждений Виктора Ивановича отвлекает скрип калитки - в разговор врывается та самая третья жительница Кабановки. Всё это время Татьяна Степановна слушала пламенную речь соседа из-за массивного железного забора, прочно отделяющего от всеобщей разрухи, и, не удержавшись, живо присоединилась к беседе. Если по чему-то здесь и скучают, то это по суетливым разговорам ни о чем у околицы. Торопливо перебирая замлевшими от сидения на корточках ногами, Татьяна Степановна сходу начинает делиться последними событиями из жизни родной деревни:

«Вы представляете, Кабановка наша на днях чуть не сгорела! Траву в Клинцовском районе подпалили, так пожар и к нам пришёл, сад - бывший колхозный - наполовину выгорел! Еще чу-у-уть-чуть – и сгорело бы кладбище. И мы вместе с ним!» - возмущённо тараторит пенсионерка и, приблизившись, резко замолкает, чтобы наконец разглядеть незнакомцев. Исследуя нас сантиметр за сантиметром, она то и дело вскидывает руку, как заправская пионерка, будто намереваясь поправить всклокоченные волосы. Но, словно вспоминая, что прическу она не укладывала со времен комсомола, женщина лишь обмахивает разрумянившееся лицо. Завершив тщательный осмотр, Татьяна Степановна забывает о жаре и продолжает делиться негодованием.
«Мне это всё дико! Мы ж совсем по-другому жили, в колхозах трудились. Рабочие, студенты – все к нам приезжали картошку копать, сено заготавливать, рожь жать... И все трудились на равных, бок о бок. Хорошо жили. А сейчас что? Даже уже не опахивается ничего! И так уже ничего почти не осталось, и последнее бы – кладбище - сгинуло! А давайте я вам сама всё покажу!» - едва договорив, пенсионерка в то же мгновение устремляется в противоположную от нас сторону, оставляя «постоянно немножко пьяного» соседа воевать с самодельной колонкой.
Бойко шагая к кладбищу, она, словно на автомате, рассказывает о людях, нашедших там свой покой. Женщина то и дело недоверчиво всматривается в наши лица, как бы решая, можно ли доверять чужакам последние тайны Кабановки. Внезапно пенсионерка останавливается и резко меняется в лице.

«Вы знаете, там ведь моя мама похоронена. Дарья Никифоровна. Год как умерла... До сих пор не могу прийти в себя. Знаете, детки, сколько бы лет тебе ни было, мама всегда остаётся мамой. Самым дорогим человеком на всём белом свете…» - робко признаётся Татьяна Степановна, пряча в ладонях слёзы.

Не давая солёным каплям перерасти в ручейки скорби, нас догоняет Лариса Фёдоровна. Учтивое приветствие женщин сменяем неловкое молчание. Они помнят всё: золотого кабана и раскулачивание, заграничные лилии и Трубчевский лес, набитые керенками сараи и безумное желание просто согреться, - только вражды уже нет. Пара дежурных фраз о погоде, и вот мы уже на кладбище. Все вместе.
Тихий пригорок, щедро усыпанный пластиковыми цветами-светофорами, приютил не только местных жителей, 25 из которых отдали жизнь ради Великой Победы, но и неизвестного солдата. За его могилой ухаживают все трое: Лариса Федоровна, Виктор Иванович и Татьяна Степановна. Последнее пристанище безымянного героя не числится на балансе властей, а значит, и заботиться о его сохранности чиновникам не надо даже для отчетности. Исчезнет деревня – исчезнет и скромный холмик с надгробием, только-только выкрашенным рукой такого же неизвестного местного жителя. Но пока живы эти трое, можно не сомневаться: запустение не поглотит эти места окончательно. Пока они помнят, не исчезнет ни золотой кабан, ни богатый колхоз. И сколько бы ни было скорби в их воспоминаниях, сейчас, стоя над этим неприметным холмиком, все трое не имеют к друг другу ни обид, ни вопросов.
«Вы знаете, я ведь уже не сужу никого: ни Ленина, ни Сталина… Как было – так было. Давайте своё проживем, а потом уже напишем, что мы сделали в этом мире хорошего. Мне, кстати, хата осталась от батькиных родичей. Приезжайте сюда жить – я ее даром отдам, только живите, чтоб и деревня наша жила!» - с робкой надеждой выдыхает барская наследница и задумчиво замолкает.

Под затихающие голоса женщин мы отправляемся в глубь колхозного сада и растворяемся в изуродованных огнём яблонях. Тишина побеждает и здесь, но с какой-то новой, почти звенящей плотностью. Обласканный пламенем сад оживёт ещё нескоро. Если только заботливая рука человека не посадит новые яблони.
Made on
Tilda