История третья:
"НЕВИДАЛЬ"

В отличие от соседей, Калужская область сумела выбраться из пропасти «девяностых», и, по крайней мере статистически, недалеко отстала от Москвы. Что происходит в здешних деревнях, которые находятся всего-то в 150 км от Кремля? Три не связанные между собой, на первый взгляд, истории. О странном соседстве навсегда уходящего с пугающим настоящим.
ВЕРА

Переехали в Ольховку, что неподалеку от именитого Козельского источника, Ольга Григорьевна с Иваном Семенычем в далеком 85-м году. Обросли хозяйством: завели коров, коз и кур. Вырастили двоих детей, только вот приходилось их оставлять, когда начищали мундиры и уезжали в козельскую часть (оба военные). Благо было кого попросить присмотреть за ребятишками и хозяйством – добродушные соседи никогда не отказывали.

Пение птиц здесь сегодня прерывает лишь отбойный молоток – возводят дома покинувшие на лето городскую суету дачники. На крыльце Ольги Григорьевны приветствуют нас затяжным воем две сторожевые собаки. Зову хозяйку, из окна выглядывает разрумяненное лицо.

– Как вас охраняют!

– А как же не охранять, я зимой-то здесь одна, – к нам неспешно, опершись на палочку, выходит приветливая пожилая женщина.

Узнав, что мы с дороги, приглашает в дом – на скатерти в одночасье появляется картошечка на сальце, огурчики и молочко. Вежливо отказываемся.

– Ну-ка ешьте, а то я разговаривать с вами не буду! – командирским тоном рапортует женщина.

Послушно уплетаем. А Ольга Григорьевна вздыхает и кладет голову на руку. Два года назад она схоронила мужа. Осталась из местных совсем одна, а приезжие… А что приезжие? Принялись наводить тут свои порядки.
– Раньше мы были как-то подружнее что ли. А как дачники появились, так мало земли им стало – берите, пожалуйста! Домик стоял старинный, барина, кирпич был выложен так аккуратенько. Приехала такая одна, – женщина на секунду замолкает, поджимая губы, – всё разобрала. Под ним был и подвал двухэтажный, где хранили картошку да яблоки. Поналетели дачники, и его не стало.

Начали полностью вырубать всё, что им не нравится. Какая аллея тополиная была! Барин еще сажал туи, голубые ели, белочки жили тама… А они взяли и всё спилили! Чем помешали им голубые ели?!

С тех пор нет ничего в деревне кроме домовой церквушки. И одна отрада у Ольги Григорьевны осталась – батюшка. Что ни попросит, так его послушники исполняют – и воды привезут, и продуктов, и починят чего, если сломается
– Когда были ещё старые люди, вместе держались, друг другу помогали, даже двери не закрывали. А теперь…

Теперь попробуй не закройся… Пытаются приезжие у Ольги Григорьевны забрать последнее – веру. Лет десять назад поселилась напротив пенсионеров семья иеговеров. Стали соседей подкупать-переманивать: к кому-то с книгами в гости захаживали, к кому-то с беседой, а к Ольге Ивановне с продуктами заявились. Женщина как раз в храме была, дверь открыл «муж-покойник». Инаковерцы заставили хозяйскую кухоньку пакетами с дешевыми крупами, попытались достучаться до Ивана Семеныча, напоследок пообещав, всегда «своих» провиантом снабжать – для этого они целую газель продуктов пригнали.

– Рассердилась, я тогда на своего хозяина! Кричу: «Дед! Тебе чего, своего не хватает? У тебе коровы во дворе стоят, у тебе куры есть, хрюшки, всё есть. А ты!», – обозлённо рассказывает женщина, окунувшись окончательно в воспоминания.

Подаренные крупы Ольга Григорьевна сгребла в сумку, туда же завернула своего творожку да сальца и к новым соседям. Они продукты приняли, спокойно выслушали объяснения.

– Давайте мы вместе всё будем делать? – проговорила сутулая женщина, по-хозяйски принимая сумку.

– Как это, вместе?

– Мы будем вам продукты покупать. Ваш муж сказал, пенсию вскладчину будете «нашим» отдавать, и мы тоже будем, – пояснила новая соседка, внимательно вглядываясь в гостью.
– Ишь ты! Я сама куплю какие мне надо продукты, мне может такие, как у вас, не надо, может я другие хочу, – раздраженно затараторила Ольга Григорьевна – Вы извините меня, но не для того я пенсию свою зарабатывала, чтобы что-то кому-то отдавать!

– Вы, что ж, своему мужу не подчиняетесь? – ехидно оскалилась соседка, бросив взгляд на своего супруга, так и не проронившего ни слова. Тут у Ольги Григорьевны терпение лопнуло, она смекнула, что к чему и зачем «подарочки».

– Я без мужа вопросы не решаю, он – без меня. Как это вы решили за нас? Я вообще верю только своему Богу. Он у меня один. Православные мы, и больше у нас нету никого!

Развязалась война. За Ольгу Григорьевну взялся муж сутулой женщины. Разговоры закончились – семья инаковерцев до смерти начала запугивать православную соседку. Да так, что пожилая женщина до сих пор даже имени мужчины называть не хочет… Боится.

Она помнит, как её рябую курочку, забежавшую в чужой двор, поймали. Она слышала, как тот, чье имя не принято произносить вслух, созвал своих ребят и на глазах у изумленной Ольги Григорьевны наживую расчленил птицу. Сначала лапки отсёк, потом крылья.
– А потом, он повернулся ко мне и проорал: «Придут мусульмане скоро и всех порежут. А ты первая будешь!».

Квохтанье и срывающиеся на крик детский плач еще несколько дней звенел в ушах у женщины. Мужчина караулил Ольгу Григорьевну. Соберется она в храм, только выйдет, а сосед уже ждёт со здоровенной палкой и по спине, по спине! Православная не кричит, только квохчет, прижимая крестик к груди. Потом не то, что ходить, сидеть было невмоготу…

От боли сжимала она зубы, и всё равно в церквушку шла на покаяние. Свою веру не предавала… А его Бог простит…

– Муж мой, покойник, еще мог поругаться на них, а я нет. Батюшке говорю: «Мне Бог дает терпение, пусть терзают, переживу».

На корову, помню, замахнулся с лопатой, а сзади таз с водой стоял – так он попой прямо в таз и сел. Бог-то есть, чтоб корову не обижать, разве можно так?! Я считаю, что это люди больные. А как их лечить? Такое только Бог лечит, – рассуждает Ольга Григорьевна, закатив глаза, и переводит задумчивый взгляд на стол. Увлекшись её историей, мы почти не притронулись к кушанью.

– У меня курица вывела цыпляточек, они и то больше клюют! – заливается она смехом, ничуть не стесняясь оголять беззубый рот, но как только мы выходим из дома, вспоминает, что надела ободранные гусынькой «чуники» и стыдится, что вышла к нам в таком виде.

– Мои хорошие, вы проведайте в Юдинках бабульку с крайнего дома. Есть там такая тараторка, всё знает, у ней память очень хорошая, всё расскажет, – Ольга Григорьевна замолкает, завидев ястребиный взгляд того, чьё имя не принято произносить вслух. Торопливо прощается и спешит в дом.
ПАМЯТЬ

Асфальт закончился, приведя нас к просёлочной развилке на три стороны. Выбираем самую накатанную дорогу. Сложно поверить, что здесь ещё теплится жизнь. Из-под травы отрешённо смотрят серые перекособоченные дома, с возрастом совсем потерявшие хоть какой-то облик.

Дом на окраине. На полянке убирает покошенную траву сгорбленная старушка. Она недоверчиво смотрит на нас. Когда говорю, что приехали поболтать, малюсенькие глаза на испещрённом морщинами лице женщины загораются. Бабушка подходит ближе, сверкая надетыми по привычке серёжками.

– Во, раньше нечего было косить, коровы ходили, всё едали, а щас… – разводит старушка руками.
Анне Егоровне «уже сравнялось 80 лет». Много повидала она за эти годы. Помнит, как четырёхлетней крохой сидела с братом и мамкой в блиндаже, когда пришли бомбить деревню немцы. – Я маленькая была – войну видала. Ничего есть не было, братец мамке говорил: «Ой, мамочка, ну дай хоть корочку хлебушка», а она: «Сыночек, ну где ж я тебе возьму», – Анна Егоровна запинается, пытаясь проглотить нарастающий в горле ком.
Помнит, в такие дни мамка сказки рассказывала. Как развернул граф Воронцов свою магическую лабораторию в пещерах Кольцовских, где ещё добывали давным-давно известняк для строительства Москвы белокаменной.

Жил он якобы неподалёку от деревни Воронино, во дворце из ста комнат, и учинил во владениях своих такие правила: храмов да церквей не возводить, кресты кладбищенские в радиусе нескольких вёрст снести.

Чернокнижником он слыл, пещера-то его глубоко под землей была, на пяти кольцевых ярусах. С первого сверху этажа камень для его дворца добывали, второй уже служил ключом к лабиринту – разлилось по нему кровавое озеро, посреди которого стояли Стражи. Не пускали дальше никого кроме самого графа Воронцова.

Третий ярус служил алтарём, там чернокнижник приносил в жертву Сатане детей непослушных. На четвертом схоронил он Чёрную Книгу в переплете из человечьей кожи. Давала она владельцу абсолютную власть над миром. На пятом хранил колдун золото да серебро. Говорила мать, сокровищ там так много, что хватило бы не только им с братцем, но и всю деревню прокормили бы.
Да охранял дух графа подземные владения. Рассказывала мамка, что охотников за сокровищами немало было. Но сколько ни пытались деревенские туда пробраться, возвращались ни с чем – творилась внутри чертовщина всякая. Слышали люди странные голоса, смех, пробирающий до костей.
Так маленькая Анька с братцем и засыпала…

– Щас живём, хлеб жуём и ладно, слава Богу, что хлеб есть, – скороговоркой вторит старушка.

Помнит она, как только закончила 8 классов, в 15 лет, поехала на юдинсую ферму за пропитанием. Сначала возила молоко в бидонах, хотя «сама была с бидон». Потом коров доить начала, так и «горбомелила» полжизни.

– Работали без выходных без проходных. Бывало, заболеешь, давали больничный, но всё равно шли на ферму доить. Нам коровы дороже были. Если в больницу положут, тогда да… А платить – ничего не платили.

Колхоз распался, а с ним с глаз долой сгинула и ферма. Денег не было. Вспоминала тогда она выученную назубок сказку. Слушали её уже дочки Анны Егоровны.

Справлялись сами, пока силы были. До последнего ухаживала за своей коровой, а как руки начали опускаться, продала и её. А так мало чего осталось от прежней жизни. Уже как 11 лет схоронила мужа и живет она одна, одна зимует.

– Я никуда не хожу. Зимой – сугробы по коленке, да и ноги болять. По зиме раз давление схватило. «Скорую» вызвала, быстро приехала она, но снег был, они боялись, что не проедут. Помню, в сельсовет звонили, чтоб расчистили.

Свою деревню Анна Егоровна ласково называет «уголком от Москвы», но если столица без остановки застраивается новым жильём, то Юдинки, напротив, пустеют. Старушка только так успевает водить пальцем, указывая на поросшие борщевиком полянки, где когда-то стояли обитаемые дома.

– Там много было, половины уже нету, – бабушка рассеянно улыбается, – Да и я проживу, сколько Бог мене напечатал.

Соседствуют с Анной Егоровной лишь дачники, которым дома отошли по наследству. Многие их так и бросили на произвол судьбы, другие обосновались, но всё равно приезжают редко – глушь несусветная. Общается с ними коренная жительница неохотно, они для неё «чужие».

– Я дома сижу, ни с кем не знаюсь, никого не вижу и не хожу туда, на деревню. Тяжко. Да и чего там делать?

Раз в неделю бывает здесь продуктовая лавка – вот и все развлечения. Но не выбирается старушка даже до неё. Ноги не ходют. Оттого не знает даже, сколько нынче хлеб стоит. Благо, еды да воды Анне Егоровне привозят дочки с мужьями. Но только родные уезжают, на окраине всегда какая-то чертовщина приключается.

– Дом тут у нас сожгли. Весной вечно траву поджигають, это ужас Господний! Года три или четыре назад уехали на Пасху, а тут подожгли рядом с нами, во горело! С кладбища увидали, и сюда – тушить. До дома не добралось.

А то и вовсе залезли в погреб к нам, последнее поворовали – варенье. И самое хорошее – малину, что дочка собирала по лесу. Нашли их тогда, а что они, отдадут нам шо ль?
Старушка верит – всё могло быть иначе… Вот если бы, когда она «сама была с бидон», не побоялась зайти в пещеру, не испугалась гнева Стражей и графа-чернокнижника… Вот тогда…

Это всё, что она помнит, и так глубоко эта история засела в её памяти, что частенько межуется с реальностью. Иногда даже представляется ей, что и правда нашла она сокровища. И больше не приходилось ей лазать по сугробам с братцем за промёрзшей картошкой, чтобы бабушка готовила тошнотики. Что не погибали от голода деревенские мальчишки, с которыми так забавно было играть в «Казаки-Разбойники». Что её родная деревня возродилась, а ей не пришлось своим дочкам на ночь рассказывать сказку о пещерах чернокнижника Воронцова. Но в одночасье пелена спадает. И сидит Анна Егоровна одна на терраске своего домика на окраине…
НАДЕЖДА

он мне приснился в детстве: замок какой-то, дворец, – и забылся, а когда попал сюда по распределению в 76-м году, эта картинка всплывает – на тебе, дворец! Прям как будто моя судьба, – вспоминает Сергей Николаевич.

Мужчине 60. Спрятав жгучую седину под джинсовой кепкой, он умело орудует метлой у входа в полуразвалившуюся усадьбу. В спортивной олимпийке он вполне себе смахивает на дворника, однако больно гладко выбрит. И, как он сам признается, это лишь один из его обликов.

Сергей Николаевич попал в Авчурино юнцом, отучившись в Калуге на дирижёра. Руководил не только ансамблями, но и Домом культуры, имея в подчинении около десяти человек. Постепенно детский смех и музыка в стенах поутихла, и дирижёр остался совершенно один.

– Детей у нас с женой не получилось, а получилось, что все дети – все мои! Столько поколений выросло, отдавал им себя и знания. Так что для них я родной человек, и они для меня все. Переживаем, у кого как судьба сложится, многих даже похоронили уже, – с горечью в голосе произносит Сергей Николаевич.

Сейчас он борется за своё последнее «детище» – то, что осталось от Авчуринской усадьбы. За спиной Сергея Николаевича, будто ища защиты, прячется бывшее здание библиотеки, которое некогда возвели по приказу литературного критика Сергея Дмитриевича Полторацкого. В едва оперившейся усадьбе гостили Николай I, Александр II, Екатерина II, работали над произведениями Жуковский и Карамзин. Нынче от великосветскости не осталось и следа.

За много лет памятник федерального значения служил и пансионатом для приезжих, и домом для обескровленных во время войны, и школой для местной ребятни. Даже сейчас в нём уживаются «Почта России», Дом культуры и церковная трапезная.

Сквозь облезлую штукатурку на усадьбе прорезается старинный кирпич, иногда соседствующий с деревом. Стрельчатые окна заботливая рука смотрителя занавесила кое-где плёнкой, кое-где картоном.

На фронтоне высечен узор, очертания которого напоминают Пресвятую Троицу. На его верхушке мирно воркуют три голубя. Здесь же, с левого фасада, нас приветствует вход во временно приютившийся под крылом готического домика престол храма Николая Чудотворца. Его перенесли сюда из разрушенной церквушки, томящейся в ожидании реконструкции.

– Чудес у нас много, святитель Николай нам помогает, поэтому даже праздники, которые мы проводили, проходят хорошо. Первый раз, когда у нас фестиваль был, помню, в Москве лили дожди, в Санкт-Петербурге – дожди, даже в Криушах, которая рядом деревня – дожди, а над Авчуриным стояла радуга и светило солнце. Пока был фестиваль даже звукооператор обгорел, – закатывается невинным смехом Сергей Николаевич, видно, что это одна из его любимых историй.
Устраивать массовые гулянья в селе начали не просто так, для привлечения меценатов и общественности к судьбе разрушенного храма и усадьбы – государство восстанавливать объект культурного наследия не торопится. Денежки оседают в чужих карманах.

– Вот, попали в программу возрождения усадеб, поэтому надежда у нас не угасает. Сейчас деньги выделяются на реставрацию крупные – миллионы. Там и Москва помогает, – разгорячившись, тараторит Сергей Николаевич, мечтательно оглядывая потрескавшиеся стены, – только сейчас немного притормозила, потому что там какие-то документы надо доделать, только несколько миллионов отдали за эти документы.

На частные пожертвования пока удалось оживить только одного из двух львов, охраняющих центральный вход в усадьбу.

Когда-то, в советские годы, в готическом домике был свет, его ещё Совхоз оплачивал. Во времена перестройки обеспечивать здание электричеством уже было некому. Но его хотя бы не отключали.

– Отопления тоже нет. Я одним летом даже обогреватель не выключал, потому что сырость, и аппаратуру чтоб сохранить, сейчас её отнёс домой, всё равно без света не включить.

Из темноты на нас смотрят блёклые фотографии, с каждым годом приумножающиеся на стенах. Радость на сияющих лицах позирующих бабушек кажется зыбкой, мимолётной.

– Сейчас у нас многие пошли на пенсию, заняться нечем, так и организовали авчуринский сельский клуб «Надежда». Сначала сам вёл, постоянно участвовал, только вот синтезатор сломался, он же не может вечно быть, с 92-го года, это уже сколько лет, и даже запчастей на него нету, – рассуждает Сергей Николаевич, выпучивая по-детски наивные глаза, – Модели меняются, всё устаревает, говорят, лучше покупай новый. Да… Прогресс идет – не поспеваешь. Нам, наверное, скоро скажут: «Не справляетесь, идите на пенсию», – а кто будет справляться?

На бумаге он депутат третьего созыва да директор местного ДК, но на деле – одинокий дирижёр, которому последние несколько лет приходится указывать палочкой, что делать самому себе. Тут главное, задор не терять, ведь что ни мероприятие, Сергей Николаевич должен и программу подготовить, и номера поставить, и сцену оформить, и сыграть, и спеть, и в Деда Мороза или Лешего облачиться.
А еще записать всё на камеру. В кадре, правда, дирижёр появляется редко – снимать, как правило, тоже некому. Но надо – мечтает Сергей Николаевич когда-нибудь выложить все видео в сеть, чтобы узнал весь мир о его усадьбе. Только вот интернета у него еще нет.

– У меня спрашивают: «А кто тебе помогает?» Я говорю, Александр Невский, или Сергий Радонежский, или какой-нибудь святой. А бывает, в этот день как раз праздник какого-то святого, – звонкий смех Сергея Николаевича едва не срывается на плачь, но наш экскурсовод берет себя в руки и по-мальчишески юрко забегает на крышу, – Я ведь мог пять раз умереть, операций сколько было, сколько испытаний – вернулся, опять работаю. Мне кажется, пока ещё нужен здесь, на земле.

Отсюда, как на ладони, видна оставшаяся от разрушенной церкви кирпичная кладка с молодыми берёзками на макушке.

– Как не поверить в чудеса? Раньше все говорили: «Ты сказочник, не будет у вас никакого храма, не построите!» А у меня всегда была надежда, и Господь услышал – церковь хотят восстановить, уже фундамент сделали! – окрыляясь, заключает Сергей Николаевич, – Наша жизнь по сравнению с прошлым налаживается. Вот сейчас сфотографируйте, а через пять лет приедете, и уже будет всё по-другому!

Спускаемся с небес на землю. Переполненный надежд, одинокий дирижёр достает связку ключей. Между створками дверей замечаем едва оперившихся серых голубочков. Рядом – бездыханное тело голубки. Малыши прижимаются друг к другу, будто бы ища посторонней защиты. Не прерывая разговор, смотритель привычным движением, подкладывает сено в импровизированное гнездо. Писк стихает…
Made on
Tilda